Широкая клеть доставила нас в шахту. Это было похоже на то, как-будто спускаешься в лифте, но лифт почему-то мокрый и темный.

– Мы находимся на глубине двухсотого метра, – говорит мой спутник. Полумрак, сырость и тишина. Сверху льется вода, собирается струйками вдоль стен, стекается ручейками у ног и журчит, журчит монотонно и беспрерывно.

Освещая чуть синеватыми огоньками карбидок, мы направляемся вдоль рельс по главной шахтной дороге – коренному штреку. Это своего рода большой тракт, от которого во все стороны расходятся тропинки-штреки. Светляки наших карбидок освещают бревенчатые крепи, сжатые огромным давлением горных масс отдельные бревна прогнулись и повисли.

Просторный коридор, изгибаясь и разветвляясь, уходит вдаль. Мы идем сопровождаемые неумолчным журчанием воды живой и вездесущей.

Изредка навстречу нам попадаются шахтеры в белых от сланцевой пыли металлических шапках и брезентовых спецовках. Они молча приветствуют моего спутника.

После продолжительного хождения по полутемным шахтным коридорам, мы, наконец, останавливаемся перед отвесной лестницей.

– Хотите посмотреть, как работают наши женщины, первые и пока единственные в медной промышленности бурщицы?

Вскоре мы оказываемся в просторном каменном гроте. В воздухе стоит мелкая сланцевая пыль, грохочет перфоратор, врезаясь в неподатливую породу, на скрипучей сердитой цепи взад и вперед ходит гигантская челюсть скрепера, жадно захватывая и оттаскивая в сторону новые и новые партии руды. А сквозь этот грохот, сквозь белое облако пыли и скрип скреперной лебедки плывет женская песня о любви, о разлуке, о человеческом счастье, которое всегда впереди. Поющая женщина лопатой убирает руду, легко подкидывая огромные камни.

Ее ловкость и физическая сила так неожиданно сочетаются с нежным овалом лица, размашистыми, как птичьи крылья, девичьими бровями и горячей сердечной песней.

Другая женщина работает с перфоратором. Чувствуется, что мышцы ее в предельном напряжении, но она не позволяет аппарату владеть собой, она не шевелится, не вздрагивает, а, упрямо сжимая отбойный молоток, руководит им.

– Анна Рычкова – знатная шахтерка, – говорит мой спутник. – Она не только первая женщина-бурщица, не только одна из организаторов стахановского движения на руднике. Анна Рычкова – серьезный и вдумчивый учитель. Не один десяток молодых работниц подготовила она. Эта простая женщина умеет найти такие убедительные слова и так уверенно и вместе с тем чутко подойдет к новичкам, что шахта, вначале пугающая и отталкивающая их, скоро делается привычной как родной дом. А рудник приобретает новые кадры шахтеров.

Я смотрю на высокую фигуру Анны, и она кажется мне могучей хозяйкой этого каменного грота, его несметных богатств.

Смолкает песня. Мы идем дальше в глубь подземного царства. В этот день мы побывали во многих забоях, знакомясь с теми, чей величественный труд шаг за шагом отвоевывает у природы сокровища, тщательно спрятанные в глубинных недрах.

– Подвижно оно, наше рабочее место, говорит Андрей Самусев, рослый белорус, для которого нет невыполнимых заданий. Он ходит чуть-чуть вразвалку, сдвинув кепку на правый глаз.

– На Самусева можете положиться, не подведет, – говорит он себе. И это не звучит похвальбой. Веришь этому прямому серьезному взгляду, этим большим жестким ладоням, которые без устали одновременно управляют двумя перфораторами.

Он никогда не жалуется, но хочет, чтобы собеседник понял, почувствовал всю сложность, всю особенность шахтерской работы.

– Шахта – не завод, а забой – не станок. Станок он всегда одинаковый. Сегодня ты на нем 200 процентов даешь и завтра дашь. И никакого направления он не меняет. А у нас так: сегодня идешь как в масле. Порода так и липнет к тебе. А после пошел – и все наоборот. Сердитый камень с тебя семь потов сгонит. И опять же идешь – ничего.

На другом участке мы встретили знаменитого на руднике проходчика-орденоносца Александра Васильевича Баталова. Это молчаливый человек, в глазах у которого живут два веселых хитрых огонька. С трудом удалось заставить его разговориться. Тогда, улыбаясь веселыми огоньками глаз, он подробно рассказал, как первый на руднике применил шведскую колонку, облегчающую бурение, как все бегут от выработки тринадцатой линзы, а он одолевает ее, применяя свой скоростной метод, а под конец разговора подарил нам свою книжечку – «Мой метод проходки штреков».

Но самое поразительное, что далось увидеть – это работа рудничного богатыря – Байназара Надоршина. Ритмично распределив свои силы по забоям, по часам, по минутам, идет он – лучший забойщик рудника. Тот самый Байназар Надоршин, что иные дни дает руду за восемь человек, а в 1943 году выполнил две годовые нормы. Тот самый Надоршин, который в начале движения тысячников сработал за двадцать человек.

Обратно мы возвращались по той же отвесной лестнице. Но теперь не было прежней тишины. Где-то рядом (казалось, что над самой головой) грохали падающие камни. Это по соседнему каналу спускали руду.

Штрек, на котором мы находились, называется откаточным. Сюда по восстающим спускается руда со всех выработок. Когда кончилась погрузка, мы уселись рядом с женщиной-машинистом, и электровоз быстро помчал нас, освещая путь своим белым глазом.

– А вот и бункера.

Мы оказались у разгрузочного пункта, на широкой, хорошо освещенной площадке. Электровоз остановил вагоны у продолговатой металлической решетки в полу шахты.

Мы стояли у бункеров. А составы все шли и уже останавливались, ожидая очереди, и уже нервно покрикивали разгрузчики, а волна напряжения, начавшаяся в забоях, где люди богатырской силы, здоровой смекалки, освобождали окованные недра, все катилась, наростала.

Рудник. им. III Интернационала.

#Великая Отечественная война #тагильчане #женщины #шахтеры #шахтерки #бурщицы #забойщики #шахты #стахановцы #проходчики